Четверг, 22 апреля
  • Погода в Гродно
  • 5
  • EUR3,1209
  • USD2,598
  • RUB (100)3,3814
TOP

И снова посол

На всех пальцах ног Франуся носила  драгоценные перстниВозле дворца вице-администратора мы не в последний раз остановились: еще есть о чем рассказать…

Пленительная кастелянша
Вокруг резиденции русского посла в Гродно в литературе существует серьезные расхождения. В.Реймонт в книге «Последний сейм Речи Посполитой» живописует празднование дня рождения Я.Сиверса в бывшем дворце Тизенгауза. Неделю длились развлечения, обеды, рауты, фейерверки, а на завершение рядом с дворцом, в манеже,  были показаны французское представление «Le proverbe» и пьеса барона Гейкинда. После обеда гости вышли в сад, смотреть фейерверки и салюты. Пленительно  красивая  кастелянша Ожаровская сама подожгла один из фейерверков стоимостью восемьсот дукатов, который сложился в буквы «JS».
Е.Орловский, известный знаток гродненской старины, в качестве здания, в котором остановился Я.Сиверс на время сейма, указывал дворец Сапегов, знакомый нам более под названием «баториевка». В конце июля 1793 года он дал торжественный обед в честь подписания договора с Польшей. Правда, трудно себе представить, чтобы описанные выше пышные торжества проходили в здании по нынешней улице Маркса, хотя бы по той простой причине, что рядом с бывшим дворцом Сапегов-Бжостовских не было парка.
Другое дело – дворец Дзеконского (бывший дом вице-администратора). В конце XVIII века эта резиденция обладала всем необходимым, чтобы принять столь высокопоставленного гостя: она была трехэтажной, о чем вспоминает Орловский; рядом был разбит парк. Но самое главное: на плане Гродно той поры здание недвусмысленно отмечено как место постоя российского посланника.
Естественно, что в наступившую на закате правления последнего польского короля Станислава Августа Понятовского эпоху революций и европейских войн дворец не смог остаться в стороне от надвигающихся событий.

Политика из-под балдахина
Осенью 1752 года Станислав Август Понятовский, которому тогда едва минуло двадцать лет, был избран депутатом в сейм и первый раз отправился в Гродно. «Надобно представить себе эту, якобы вторую столицу, – вспоминал спустя многие годы, на закате лет, монарх, – где кроме королевского дворца было всего-навсего два каменных дома; все остальные были деревянные, на вид очень ветхие и убогие; но их внутреннее убранство претендовало на известную роскошь, которая поражала еще больше потому, что рядом были явные следы варварства и обнищания. Ни одна гродненская дама не могла себе представить сколько-нибудь приличного существования без огромнейшей, богато отделанной галунами постели, в то время как стены в комнатах не были ничем обтянуты. У одной шляхтянки, которая хотела перещеголять других, в двух комнатах стояли две громадные кровати: из них одна под балдахином, обтянутым дорогой парчой. Эта особа была предметом всеобщей зависти в Гродно. Но в этих деревянных особняках или скорее лачугах жили прехорошенькие женщины; их мужья были гостеприимны и у них в доме ежедневно танцевали…»
За годы правления последнего польского короля в Гродно многое изменилось. Вырос новый квартал – Городница, построенный на европейский лад, пришла новая мода, сменилась власть, но одно оставалось неизменным – очарование местных дам.
Мемуарист с Волыни Ян Охотский, прибывший в Гродно в конце XVIII века, был поражен их красотой и нравами, царившими здесь. Он оставил описание жены своего знакомого – Франуси, которую повстречал на «редуте», балу. Она была «одета чрезвычайно модно, ножки у нее были босыми, а на всех пальцах ног украшенные  драгоценными камеями перстни… На ней не было рубашки, только платье из какой-то очень легкой ткани, поднятое на правой ноге гирляндой выше колена, груди полностью открыты и обнажены». И так были одеты или, как саркастически отмечает Я.Охотский, «раздеты» многие из присутствовавших на балу дам.
Еще более, однако, поразило внутренне убранство дома Франуси. Хозяйка встретила гостя в не менее откровенном одеянии, как и на балу, а вокруг нее все утопало в роскоши. «За столом, – пишет Охотский, – приоткрылась и тайна, откуда у Франуси хватало на это все денег. С ведома мужа она стала любовницей русского сановника Цицианова, который потратил на нее около 30 тысяч рублей». Франуся и ее муж вложили их в драгоценности и дорогую мебель.

«Казнить нельзя помиловать»

Князь Павел Дмитриевич Цицианов  родился в сентябре 1754 года. Происходил он из знатнейшей грузинской княжеской фамилии и находился в близком родстве с последним царствовавшим домом Грузии. Военную службу начал в Преображенском полку и, пройдя боевое крещение на русско-турецкой войне, уже к сорока годам был произведен в генерал-майоры. Впрочем,  знали его не только по военным заслугам; как отмечали современники, Цицианова любили за тонкий ум и острый язык. По рукам ходила его известная сатира «Беседа русских солдат в царстве мертвых».
Канун восстания Костюшки, 1794 год, застал Цицианова в Гродно, где, по его выражению, «он стоял с полком, как на ножах», потому что в крае с минуты на минуту ожидал  «смуты».  «По первому слуху, доведшему до меня о несчастном жребии, коему подпали наши войска в Варшаве, – писал позднее генерал, – не дожидаясь повеления вышней команды, выступил под Гродно, в лагерь, выбрав местоположение такое, чтоб держать город в страхе». Местом этим как раз и оказалась… Городница. И кто знает, не во дворце ли Дзеконского происходило историческое совещание 4 мая 1794 года российского командования о том, как следует поступить с городом, чьи жители даже и не пытались скрыть своего враждебного отношения? В то время как часть российских офицеров – Бурдаков, Караваев и перешедший на сторону России польский майор артиллерии Клейст – выступала за то, чтобы разрушить Гродно до основания, другие склонялись к тому, чтобы ограничиться денежной контрибуцией.
Все решил голос Цицианова, который, по одной из версий, даже пригрозил «снять с себя генеральскую ленту и пешком уйти в Москву», если от него все же станут требовать уничтожения Гродно. «По небеспечности, правда, – писал он в рапорте, – обложил я город и взял контрибуцию…в наказание, потому что все письма и все печатные известия описывали злое намерение и сего города против наших войск». Город заплатил за свое чудесное избавление около 130 тысяч польских злотых, огромную по тем временам сумму, треть которой до казны так и не дошла, видимо бесследно растворившись в карманах военных. Злые языки поговаривали, что таким образом Цицианов постарался компенсировать издержки, понесенные несколько раньше, когда он ухаживал за красавицей Франусей.
Вскоре российская армия отошла к Новогрудку. Генерал за марш под Гродно получил орден св. Владимира третьей степени, и А.Суворов в одном из приказов предписывал войскам «сражаться решительно, как храбрый генерал Цицианов».
Уже в октябре того же года Цицианов вновь был в Гродно, вначале в роли коменданта местного гарнизона, чуть позже – в качестве-генерал губернатора. Его правление оставило после себя двоякое впечатление. С одной стороны, Цицианов собирался взимать налоги и апровизацию с помощью армии. Но когда Репнин высказал беспокойство по поводу того, что местные жители одеваются по революционной моде, тот ответил, что было бы проявлением малодушия запретить носить им эти символы.

Самое читаемое

Разное